Хорхе Луис Борхес

Оправдание каббалы

Это далеко не первая из предпринимавшихся попыток и далеко не последняя из потерпевших провал, но ее отличают два обстоятельства. Первое – что я почти полный профан в еврейском языке; и второе – что я буду защищать не доктрину, а лежащие в ее основании герменевтические (или криптографические) приемы. Как известно, эти приемы состоят в вертикальном чтении священных текстов (так называемым «bouestrophedon»[1]; первую строку – справа налево, вторую – слева направо), в методичной замене одних букв алфавита другими, в сложении числовых соответствий букв алфавита и так далее. Насмехаться над подобными упражнениями не составляет труда; моя цель – их понять.

Несомненно, их отдаленный источник – представление о Библии как о богодухновенной книге. Такое представление, превращающее евангелистов и пророков в обезличенных секретарей Господа, пишущих код его диктовку, пылко провозгласил «Formula consei sus helvetica»[2], где требовалось узаконить согласные буквы Писания и даже диакритические знаки, неизвестные первоначальным редакциям. (Буквальное исполнение людьми литературных замыслов Господа – следствие безрассудства либо вдохновения, слова, первоначальный смысл которого – «обожествление».) Исламисты кичатся тем, что они превзошли эту гиперболу, приняв оригинал Корана – «Мать Книги» – за один из атрибутов Господа, подобных Его милости и Его гневу, и сочли его предшествующим языку и творению. И среди лютеранских богословов есть некоторые, кто, не осмеливаясь поместить Писание среди вещей творения, определяет его как воплощение Святого Духа.

Именно Духа – вот здесь и начинаются загадки. Не целокупное Божество, но лишь его третья ипостась продиктовала Библию. Таково общепринятое мнение. В 1625 году Бэкон писал[3]: «Перо Святого Духа более трудилось над мучениями Иова, нежели над радостями Соломона» [4]. Ему вторит его современник Джон Донн: «Святой Дух красноречив, пылок, плодовит, но немногословен; равно удален и от убогого, и от поверхностного стиля».

Невозможно определить Дух, умолчав о том наводящем ужас единстве, в которое он входит. Сегодня католики‑миряне считают его в высшей степени безупречным – и в высшей степени тоскливым; либералы – никчемным богословским цербером, суеверием, отменить которое призваны передовые республиканцы. Троица, понятное дело, выше подобных утверждений. Стоит вообразить ее сразу, и целокупный образ, включающий отца, сына и дух, покажется чем‑то вроде интеллектуального уродца, монстра, который мог привидеться разве что в страшном сне. Таково мое мнение: и все же, вероятно, любой предмет, чье предназначение неизвестно, в каком‑то смысле пугает. В нашем случае это общее наблюдение усложняется профессиональной тайной предмета.

В отрыве от идеи спасения мысль о членении цельного образа на три отдельные ипостаси совершенно безосновательна. Но и сама вера не столько облегчает понимание таинства, сколько приоткрывает его замысел и пользу. Разумеется, отрицать Триединство – или хотя бы Двуединство – значит считать Христа случайным посланником божьим, историческим казусом, будто он не был вечным, непреходящим судией помыслов наших. И в самом деле, если Сын и Отец – не одно, то и спасение не от Бога; а ежели Сын не вечен, то и жертва его – самоуничижение и смерть на кресте – не символ. «Только бесконечное совершенство могло утолить жажду бессмертия терзаемой души», – утверждал Джереми Тейлор. И хотя в той мысли, что Сын произошел от Отца, а Дух Святой – от них обоих, скрыт некий приоритет (не говоря уже о греховности чистых метафор), догма вроде бы оправдана. Увлеченная размежеванием ипостасей, теология считает, что поводов к замешательству нет, и требует различать: Сына, сотворенного одной ипостасью, Святой Дух, сотворенный другой, вечное исхождение Сына, вечное порождение Духа, как и приличествует тому вневременному событию[5], искаженному zeitloses zeitwort [6], которое велеречиво провозгласил Ириней; его можно презирать и почитать, но обсуждению оно не подлежит. Ад – это не более чем насилие над плотью; но мнимая, давящая бесконечность триединого лика, подобная наставленным друг на друга зеркалам, пугает воображение. Пересечением прозрачных, разноцветных кругов представлял Троицу Данте [7]. Клубком пестрых переплетающихся змей – Донн. «Toto coruscat trinitas mysterio», – писал св. Паулин [8]. «Неисповедимой тайной сияет Троица».

[1] «Бустрофедоном», букв, «ходом быка» (греч.).

[2] «Закон о согласии гельветов» (лат.).

[3] Приводится цитата из работы «Опыты, или Наставления нравственные и политические». Гл. V «О бедствиях» (Бэкон Ф. Сочинения. В 2 т. М., 1978. Т. 2. С. 362 – 363).

[4] Я следую латинскому переводу: «diffusius tractavit Jobi afflictiones». По‑английски сказано более точно: «hath laboured more».

[5] Речь идет о важнейшей теологической метафоре «in aeternis temporalia» («во времени вечности»), предложенной Иринеем Лионским в качестве аргумента в споре против гностиков. См.: Против ересей. Кн. 2. Разд. V. (Contra Haeresis Lib. II. С. V. P. 723.)

[6] Вневременному глаголу (нем.).

[7] Речь идет о строке: «Три равноемких круга, разных цветом» (Рай. Песнь XXXIII, 117. Перев. М. Лозинского).

[8] В оригинале «Pleno coruscat» вместо «Toto coruscat». Цитируется эпистола XXII, 203 – 204 A (S. Pauliini Nolani Opera Omnia. Patrologiae. T. LXI. P. 336).